|
Речь пойдет о Лео́нтее Васи́льевиче Ду́бельте (15 (26) 09 1792 – 27.04 [9 мая] 1862 года) - русском военном и государственном деятеле, главе тайной полиции при императоре Николае I. Он считается злодеем за то, что
- запретил «Московский телеграф» Николая Полевого, запретил «Телескоп» Николая Надеждина за опубликование «Философического письма» Петра Чаадаева. Редактор получил ссылку, а Чаадаев был объявлен сумасшедшим и подлежащим надзору;
- санкционировал «посмертный обыск»: конфискацию бумаг Пушкина после его гибели;
- отправил на Кавказ Михаила Лермонтова за стихотворение «Смерть поэта»;
- разгромил Кирилло-Мефодиевское общество (Тарас Шевченко, Николай Костомаров);
- арестовал и отправил в ссылку Михаила Салтыкова-Щедрина;
- организовал аресты и следствие по делу Петрашевского;
- арестовал Ивана Аксакова;
были и прочие прегрешения.
Но вот читаем «Заметки и дневники Л.В. Дубельта. [1830-1862] гг.» и открывается внутренний мир злодея. Совместимы ли его деяния с прекрасными порывами души, с благочестием и патриотизмом, трезвостью ума? Те, кого еще клиповое сознание не поглотило полностью, кто имеет терпение читать книги, пусть судят сами.
В первых строках Дубельт пишет:
«Желаю невозможного — но желаю!
Надо стараться, чтобы в нас славили и милость беспримерную, и приветливость, и смирение ангельское, и чтобы презирать и огорчать людей было бы мукою для нашего сердца. Пусть небо накажет меня годом страдания за минуту, в которую умышленно оскорблю ближнего.
Не будьте животными, которые видят и чувствуют землю, по которой ходят, но не видят неба, которое над ними. Жить - не баклуши бить, а как можно лучше мыслить и действовать; любить добро; возвышаться душою к его источнику, все другое есть шелуха. Чем долее живем, тем более объясняется для нас цель жизни и ее совершенство.
Страсти должны не счастливить, а разрабатывать душу. Делайте, что и как можете, только делайте добро; а что есть добро, спрашивайте у совести. Первая обязанность честного человека: любить выше всего свое Отечество и быть самым верным подданным и слугою своего Государя. Сыновья мои! Помните это. Меня не будет, но из лучшей жизни я буду видеть, такие ли вы русские, какими быть должны.
Не заражайтесь бессмыслием Запада - это гадкая, помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите. Не верьте западным мудрствованиям; они ни вас, и никого к добру не приведут. Передайте это и детям вашим — пусть и они будут чисто русскими, и да не будет ни на вас, ни на них даже пятнышка, которое доказывало бы, что вы и они не любят России, не верны своему Государю.
Одним словом, будьте русскими, каким честный человек быть должен. Помните, что мы всегда в долгу у нашего возлюбленного Отечества, и для его блага, не тут, так в другом месте, должны искать полезной деятельности. Чем менее другие требуют ее от нас, тем более должны мы требовать ее от себя как существа нравственного. Для нас одна Россия должна быть самобытна, одна Россия истинно существовать; все иное есть только отношение к ней, мысль, привидение.
Мыслить, мечтать мы можем в Германии, Франции, Италии, а дело делать в России… Россию можно сравнить с арлекинским платьем, которого лоскутки сшиты одною ниткою — и славно и красиво держатся. Эта нитка есть самодержавие. Выдерни ее, и платье распадется! (Что надо было выдернуть, чтобы распался Советский Союз?!)
Не лучше ли красивая молодость России дряхлой, гнилой старости Западной Европы? Она 50 лет ищет совершенства, и нашла ли его? — Тогда как мы спокойны и счастливы под управлением наших добрых Государей, которые могут иногда ошибаться и ошибаются, но всегда желают нам добра.
Я не знаю лучшего подвига, лучшего наслаждения, как подать руку бедному и руководить слепого юношу, слепого по своей неопытности и молодости…. Доколе человек умеет молиться, любить и мыслить, он не может быть несчастлив.
В нашей России должны ученые поступать, как аптекари, владеющие и благотворными, целительными средствами, и ядами, и отпускать ученость только по рецепту правительства… Надо стараться иметь гордый, непреклонный характер, но доброе, чувствительное сердце…
Иностранцы — это гады, которых Россия отогревает своим солнышком, а как отогреет, то они выползут и ее же кусают. (Не только иностранцы, но и наши внутренние эмигранты). Обязанности полиции состоят: в защите лиц и собственности; в наблюдении за спокойствием и безопасностию всех и каждого; в предупреждении всяких вредных поступков и в наблюдении за строгим исполнением законов; в принятии всех возможных мер для блага общественного; в защите и вспомоществовании бедных, вдов и сирот; и в неусыпном преследовании всякого рода преступников. Пусть же мне докажут, что такого рода служба не заслуживает уважения и признательности сограждан»
При всей лояльности к самодержавию Дубельт позволяет себе и критические замечания в его адрес.
«… но русское начало так подавлено окружающим трон германизмом, что и русские сделались немцами и голос их ослабел для правды.
От излишнего усердия перенес я сегодня большое огорчение. Английский флот начал заводить винтовые корабли. Мне пришло в голову, что ежели их флот будет двигаться парами, а наш останется под парусами, то при первой войне наш флот тю-тю! Игрушки под Кронштадтом и пальба из пищалей не помогут.
Похваливают это наши злодеи, иностранцы, чтобы усыпить нас, чтоб закрыть нам глаза, а в душе смеются. - Эту мысль я откровенно передал моему начальнику и сказал мое мнение, что здравый смысл требует, ежели иностранные державы превращают свою морскую силу в паровую, то и нам должно делать то же и стараться, чтобы наш флот был так же подвижен, как и их.
На это мне сказали: «Ты, с своим здравым смыслом, настоящий дурак!»
Вот тебе и на!» (Надо же было так предвидеть события Крымской войны! Пророк, похлеще Нострадамуса!)
«Несмотря на то, что несколько времени назад меня назвали дураком, я опять попался в ту же беду! — К нам приезжал Менье и другие иностранцы с предложением придать вящую силу нашему оружию.
(Очевидно, Клод-Этьен Минье (13.02.1804 – 14.12. 1879) был французским военным инструктором и изобретателем, известным тем, что решил проблему создания надёжной дульнозарядной винтовки, изобретя патрон Минье в 1849 году и винтовку Минье в 1849 году.)
Комитет отвергнул их предложение, потому что они дорого просили за открытие их тайны.
«Помилуйте, - сказал я,- наши комитеты жалеют денег, а не подумают о том, что эти механики передадут свои тайны другим европейским державам, и тогда при первой войне они разгромят нас своими новыми, вам неизвестными, разрушительными средствами».
Тут проглотил я ту же пилюлю, которую проглотил при суждении о флоте.
Неужели и теперь наша умная молодежь не образумится и не перестанет слепотствовать в отношении к своему Отечеству и чужим краям? Есть и у нас худое, без этого нельзя. Но уж ежели можно жить счастливо где-нибудь, так это, конечно, в России.
Не впускать бы в Россию ни одного иностранца — вот и все тут; да та беда, что этого сделать невозможно. Пока у русского мужичка есть изба и своя полоса в поле; пока у него есть образ на стене и он умеет творить крестное знамение; пока он называется крестьянином, что значит не иное что, как христианин, за Россию опасаться нечего. Пускай себе пишут в иностранных газетах, что Россия скоро распадется, что в России нет народности, что она страдает под железным игом и тому подобные бредни,— все эти нелепости только смешны, когда посмотришь, что делается у них и как спокойно у нас.
Хороший человек не станет читать худых книг, порочного и безнравственного листка и в руки не возьмет; а дурному человеку никакая цензура не помешает доставать худые книги. Запрещение, напротив, еще более раздражает любопытство и заставляет прочесть какую-нибудь скверность.
Мудрено ли, что бунтуют миллионы людей, когда им есть нечего? Голод не свой брат, он рассуждать не умеет. Ведь там нет крестьян, все народонаселение состоит из работников, у которых нет своего клочка земли. Уж сколько лет эта хваленая, заграничная, безземельная свобода висела как туча над Западною Европою и, наконец, разразилась, как давно скопившаяся гроза. Голодный желудок и без журналов раскричаться умеет.
Предписывая равенство и братство, определяя равную долю всем между собою, Евангелие вместе с тем предписывает и внушает все добродетели, которые делают человека совершенным и уподобляют его божеству.— Вот это-то коммунисты и не приметили в Евангелии, как Анненков, который так свирепо бросился составлять положение об уничтожении чинов. О Макиавели, Макиавели! — Они провозглашают только равенство состояний, а то забыли, что при этом равенстве должны существовать и все христианские добродетели, которые не допустят ни одного человека, ни целого общества до худых поступков.—
Наш народ от того умен, что тих, а тих от того, что не свободен.— Но тут однако же надо сказать, что ежели крестьянам не должно давать свободы, то не должно, чтобы помещики и угнетали их,— таких помещиков в Сибирь! — Слава Богу, их немного. Все новое поколение преисполнено лучших мыслей, и быт крестьян улучшается, и когда помещик любит и бережет их, то жизнь их лучше свободных — они сами это говорят. Помещик самый надежный оплот Государя. Никакое войско не заменит той бдительности, того влияния, какие помещик ежеминутно распространяет в своем имении.
Генварь 1862
Вот как нынешние просвещенные люди, в особенности литераторы, обманывают публику и даже самого Государя! На памятнике тысячелетию России предположено изобразить в барельефе мужей, способствовавших своими подвигами прославлению Российского государства, и между ими помещен Тарас Шевченко. Наши литераторы умели придать этой личности какой-то блеск, которого он отнюдь не заслуживает.
Литературное достоинство этого ничтожного человека состоит в нескольких малороссийских песнях и повестях на старинном малороссийском наречии, которого теперь почти никто не понимает. Не думаю, чтоб эти песни и повести могли способствовать к прославлению России, а между тем приятели Шевченко, малороссияне, в числе пяти, шести человек, успели дать его ничтожному стихотворению такой вес и так уверить правительство, что их мнение на этот счет есть мнение общественное, что втянули лик Шевченки на памятник тысячелетия.
Шевченку я знал лично, но не имел с ним никогда никаких сношений, следовательно, смею думать, что мое об нем суждение беспристрастно. О первой половине его жизни прочтите его некролог, там вы увидите, что он был сын крестьянина, что всякое принуждение к наукам и труду было для него тягостно и что он всю почти молодость провел в бегах, пьянстве и воровстве. Кое-как научился он рисовать, но как рисовать? Я видел его рисунки, это мыши кота хоронят.
Шатаясь по свету до 30-летнего возраста, он прибыл в С.-Петербург и приобрел благосклонность покойных графа Вьельгорского и Жуковского, эту благосклонность приобрести было нетрудно, они, дай Бог им Царство Небесное, в чистоте и доброте сердец своих, как живая Татьяна Борисовна Потемкина, во всяком мерзавце, даже во всяком разбойнике видели только человека несчастного и потому принимали в нем участие Вьельгорский и Жуковский склонили покойную Императрицу Александру Феодоровну и все царское семейство к собранию некоторой суммы для выкупа Шевченка из крепостного состояния.
Императрица оказала ему это благодеяние, и как отплатил он своей благодетельнице? В 1847 году был обнаружен заговор некоторых малороссиян против правительства, их намерение состояло в отложении Малороссии от России. Главными деятелями этого заговора были: Гулак-Артемовский, человек глупый, но богатый, следовательно, для заговорщиков полезный, отчаянный славянофил, кроме Кирилла и Мефодия никого не чтущий, потом Кулеш и, в особенности, его супруга, Андруский , Костомаров , Шевченко и еще не помню кто. Эти господа имели намерение сделать из Малороссии государство самостоятельное и отодвинуть ее к временам Гетманщины и Гайдаматчины, т. е. ко временам разбоев и грабежей, всегда выгодных для людей бездомных.
При осмотре бумаг этих господ найдены в портфеле Шевченки дурно нарисованные, самые безнравственные картинки, большая часть из них составляла карикатуры на Особ Императорской фамилии и, в особенности, на Государыню Императрицу; и самые неблагопристойные стихи на счет Ея Величества. Когда спросили Шевченку: что это? он отвечал: «Простите, вперед не буду!» — Князь Орлов называл их общество Украйнофилами, и они, в 1847 году, были разосланы в разные отдаленные губернии. Ныне царствующий Государь простил Шевченку, он возвратился в Петербург и перестал пьянствовать потому, что допился до водяной болезни, от которой и умер.
Надо было видеть Шевченку, вообразите человека среднего роста, довольно дородного, с лицом, опухшим от пьянства, вся отвратительная его наружность самая грубая, необтесанная, речь мужицкая, в порядочном доме стыдно было бы иметь его дворником, и вот этого-то человека успели украйнофилы выказать славою, честью и украшением Малороссии и под личиною общественного мнения оскорбить, замарать его ликом памятник тысячелетия России! Если бы в подобных случаях, прежде их окончательного решения, повелено было обращаться в 3-е отделение Государевой канцелярии для узнания так сказать подноготной, то наши рифмоткачи не имели бы возможности так искажать истину и так дерзко обманывать правительство. Я уверен, что если бы Государь это знал, то приказал бы снять этот кусок грязи с светлого, чистого лица России и заменить его какою-нибудь достойною личностью, в которых Малороссия не имеет недостатка».
(Фигуры Тараса Шевченко на памятнике «Тысячелетие России» нет. Автор проекта монумента, Михаил Микешин, хотел увековечить память о поэте, но власти запретили.)
Дневник Дубельта объемен и обширен. Передать все его содержание в одной статье не представляется возможным. Но дневник доступен в электронной сети. Уверяю любознательных читателей, что он не менее интересен, чем рассказы из истории на ТВ Мединского В.Р.
|
