|
Ярослав Мирский , «Военное обозрение» – topwar.ru 15.08.2026, 03:36
В споре о судах вокруг Курил обе стороны называют себя защитниками морского права, и в этом их главное сходство.
В начале 1780 года Екатерина II объявила вооружённый нейтралитет. Смысл был прост: нейтральный флаг покрывает груз, и британский флот не вправе досматривать торговые суда третьих стран только потому, что подозревает их в снабжении неприятеля. Лондон счёл это вызовом самой основе своего морского могущества — праву сильного останавливать чужие корабли по собственному разумению. Россия тогда стояла за свободу судоходства против британской практики досмотра.
Прошло два с половиной столетия. Декорации поменялись местами, а сюжет остался. Теперь уже британское правительство объявляет о праве перехватывать суда, которые относит к российскому «теневому флоту», в том числе в международных водах, а Москва отвечает языком, в котором слышится эхо той же старой тяжбы: кому и когда позволено останавливать чужой корабль. Роль Екатерины — той, кто отстаивает свободу морей, — снова досталась России, только теперь это не абстрактный нейтрал, а прямая сторона конфликта. И апелляция к свободе морей звучит уже не как принцип, а как заявка на симметричный ответ.
Спор, в котором нет нейтральной инстанции
Дело не в том, что одна сторона уважает международное право, а другая его попирает. Обе апеллируют к одному и тому же корпусу норм — Конвенции ООН по морскому праву (UNCLOS) — и каждая выстраивает из него себе роль защитника порядка, а из оппонента лепит нарушителя.
12 августа 2026 года на борту ракетного крейсера «Варяг» во время учений у берегов Сахалина Владимир Путин назвал намерение европейских стран захватывать российские суда и продавать их грузы пиратством и разбоем. Россия ответит зеркально, предупредил он, в тех акваториях, где сочтёт это выгодным для себя. Формула жёсткая, но с юридической оговоркой: ответ должен оставаться в рамках права. Британское правительство, объявляя о планах перехвата, тоже ссылается на международное право и национальное санкционное законодательство. МИД России в лице Марии Захаровой разбирает европейскую декларацию о «теневом флоте» как искажение норм и указывает: самого термина в праве не существует.
Третейской инстанции здесь нет. Каждый участник одновременно судья и сторона. И спор идёт не о фактах — факты обе стороны признают, — а о том, чья интерпретация одних и тех же статей Конвенции считается законной. Право перестало быть общей рамкой. Оно превратилось в ресурс, который каждый выносит на свет, когда ему удобно, и убирает в тень, когда мешает.
«Теневой флот» как удобный термин
Начать стоит с той стороны, которая сделала первый ход, — европейской. Её конструкция борьбы с «теневым флотом» держится на понятии, которого в международном праве нет. Захарова замечает: в европейских формулировках термин означает то суда без национальности, то «устаревшие» суда (без всяких критериев устаревания), то просто суда с российскими углеводородами, но под вполне действующим флагом. Три разные категории сведены под один ярлык, и ярлык этот делает возможным то, что при строгом чтении Конвенции было бы неправомерно.
Дальше начинается процедура, и в ней всё и решается. Конвенция оставляет для вмешательства в открытом море лишь узкие ходы. Статья 110 позволяет военному кораблю проверить судно при обоснованном подозрении в пиратстве, работорговле, несанкционированном вещании или отсутствии национальности. Но не даёт общего права останавливать торговое судно с действующим флагом, везущее не запрещённый груз. Судно без национальности инспектировать можно. Судно под законным флагом нельзя. Вот ради обхода этого ограничения и понадобился гибкий термин, растягивающийся от «корабля-призрака» до «старого танкера с российской нефтью».
Как это работает вживую, показал самый жёсткий на сегодня прецедент. 14 июня 2026 года в Ла-Манше британцы перехватили танкер Smyrtos, шедший под флагом Камеруна с грузом российской нефти Urals из Усть-Луги. Ключевая деталь не в шестичасовой операции с коммандос Королевской морской пехоты, вертолётами и фрегатом сопровождения. Она в том, что произошло накануне: Камерун исключил судно из своего реестра. Ровно это исключение и позволило Лондону объявить танкер безгосударственным, stateless, и подвести его под статью 110. Порядок ходов тут важнее пафоса абордажа. Сначала судно юридически лишают национальности, затем на законном основании останавливают то, что только что перестало быть законно защищённым. Формально Конвенцию никто не нарушил. Просто нужное основание появилось за сутки до операции, ровно под неё.
Официальный релиз британского Минобороны сводит основания перехвата к трём условиям: юридическая безгосударственность после исключения из реестров, присутствие судна в санкционном списке и нарушение экологических норм из-за непрозрачного страхования. На бумаге безупречно. Но первое условие, как показал Smyrtos, не столько обнаруживается, сколько создаётся, и в этом вся разница между тем, чтобы норму применить, и тем, чтобы изготовить её под конкретную цель.
Показательно, что британская осторожность подтверждает эту логику лучше любых российских аргументов. За пределами эпизодов вроде Smyrtos, где судно предварительно лишено флага, Лондон так и не решился на высадку на российское торговое судно с действующей регистрацией в международных водах, включая Дуврский пролив, — из опасения нарушить Конвенцию. Юристы указывают на высокий правовой порог, на необходимость доказать по каждому судну недействительность регистрации, на запрет длительного задержания после уплаты штрафа. Там, где норма связывает руки, она связывает их и Лондону. Право оказывается инструментальным ровно в той мере, в какой сам применяющий признаёт границы его действия, и обходит их, когда обход удаётся организовать.
Логика взаимности и её цена
Российская сторона отвечает не эмоцией, а доктриной — и это обезоруживает сильнее любой эмоции. Различение контрмер и реторсий звучит как университетская схоластика, но работает как боевой устав. Контрмеры допустимы в ответ на международно неправомерное деяние и могут временно отступать от обычных обязательств; реторсии остаются недружественными, но правомерными шагами. Если исходные санкции неправомерны, ответ — контрмера. Если правомерны — реторсия. Заметьте, куда ни поверни, ответ оказывается оправдан: сама эта развилка сконструирована так, чтобы у отвечающего всегда нашлась легальная клетка, в которую можно встать.
Логику видно и в статье 248.1 Арбитражного процессуального кодекса — той, что устанавливает особый порядок для споров с участием лиц под ограничительными мерами. Смысл её незамысловат: раз чужие санкции признаны неправомерными, свои субъекты судятся дома, по своим правилам. Морской ответ — та же мысль, только вынесенная из душного зала арбитража в открытое море, где вместо пристава — досмотровая группа.
Здесь, впрочем, самое время притормозить. Рамка эта не так безупречна, как выглядит изнутри. Оппоненты замечают: российская взаимность есть ровно такое же силовое право сильного, в каком Москва обвиняет Запад. Досмотр по политическому выбору цели, задержание под предлогом, право, обращённое в орудие давления. Возражение справедливо, и отмахнуться от него нечем. Больше того, российская сторона сама его, по сути, признаёт, когда рассуждает, что удобную цель для ответа выбирают по той же методике, что у оппонента. Оправдания тут нет, если мерить моралью. Но в юридической логике первый ход решает многое: контрмеру от произвола отличает только то, было ли до неё нарушение. Тот, кто первым исключил судно из реестра, чтобы затем законно его остановить, задал правило, по которому теперь вправе играть и вторая сторона. Различение, если называть вещи своими именами, хрупкое. Достаточно усомниться в неправомерности исходных санкций, чтобы вся конструкция контрмеры осыпалась в обыкновенное «сам начал» — а на этом уровне, будем честны, спорят уже не международники, а дети в песочнице, только с флотами. Но именно на этом хрупком различении Москва и строит своё право на ответ, и, что важнее, верит в него.
379 судов и арифметика ответа
До сих пор борьба вокруг теневого флота шла в одни ворота, и причина географическая. У Европы удобная конфигурация для давления на российский экспорт: Балтика, Северное море, Ла-Манш, Средиземноморье. У России в этих водах возможностей для сопоставимого ответа немного. Но ничто не мешает сдвинуть географию, и Москва это подчеркнула демонстративно.
Здесь появляются цифры, придающие риторике вес. В том же докладе 12 августа командующий Тихоокеанским флотом адмирал Виктор Лиина сообщил, что с 24 апреля по 6 августа вдоль Южных Курил прошло 1001 судно. Из них 379 — под флагами государств, отнесённых Россией к недружественным: 273 сухогруза и 71 танкер, среди них 26 британских и 9 французских. Важнее самих чисел то, что стоит за ними: по этому докладу, флот располагает данными не только о флаге, но и о маршрутах, характере грузов и фактической принадлежности судов, включая те, что ходят под флагами третьих стран.
И тут проступает подлинный смысл заявленного зеркального ответа. Зеркальность понимают здесь не буквально: никто не станет искать французский корабль в ответ на французское задержание. Копируют саму методику — способ выбирать, кого остановить. Самой удобной мишенью оказывается не крупное судно с чистым флагом и безупречной регистрацией, а объект со сложной юридической структурой: третья юрисдикция, непрозрачный бенефициар, западный оператор, значимый груз. То есть ровно та конфигурация, которую Запад описывает словами «теневой флот». Камерунский флаг Smyrtos и «флаги третьих стран» из курильского доклада — один и тот же приём, только применённый противоборствующими сторонами.
И это не пустая угроза. Опыт высадки на крупнотоннажное судно у морпехов флота есть: в мае 2010 года бойцы с борта «Маршала Шапошникова» без потерь взяли штурмом захваченный пиратами танкер «Московский университет» в Аравийском море. Тогда абордаж разворачивался против настоящих пиратов. Между тем теперь та же выучка может понадобиться против тех, кого пиратами называет Москва. И обе стороны будут одинаково уверены в своей правоте.
Курилы, Токио и цена страховки
Район Курил интересен не тем, что через него проходит какой-то незаменимый маршрут, а тем, что Россия обладает там почти абсолютным доминированием: плотность сил НАТО здесь несопоставима с Северной Атлантикой, а инфраструктура своего берега работает на флот. Заявления Путина по Курилам сразу после учений, встреченные протестом Токио, довершают логику: география объявлена активом, а территориальный спор с Японией вплетён в ту же морскую канву.
При этом массовых задержаний для политического эффекта не требуется. Хватит одного-двух прецедентов, чтобы вопрос ушёл из правовой плоскости в страховую и коммерческую. Судовладелец начнёт закладывать риск задержания, страховщик — пересматривать премию, фрахтователь — считать топливо и время на обход опасной зоны. Ограниченная практика поднимает стоимость перевозок, не превращаясь в блокаду. Море при этом не перекрывают, его просто делают дороже. И этого рынку уже хватает, чтобы вписать риск в цену.
У Японии и Южной Кореи положение особое. Географически их судоходство доступнее для флота, чем европейское, но именно поэтому первыми целями им становиться незачем: Россия сама заинтересована в предсказуемой торговле в регионе, особенно энергетической. Тут, впрочем, я меньше уверен, чем хотелось бы: логика говорит, что цель выберут среди судов, связанных со странами, начавшими первыми, а не с Токио или Сеулом. Но логика в таких делах — плохой предсказатель дат и целей: она объясняет, почему так разумно поступить, и молчит о том, поступят ли так на самом деле. Расчёт холодный и адресный. Насколько холодным он останется под давлением момента — не возьмётся сказать никто.
Что остаётся от свободы морей
За всем этим просматривается сдвиг, который переживёт нынешний эпизод. Свобода судоходства и нейтральность торгового флага держались на негласном условии: коммерческое судно не есть продолжение государства, и его нельзя останавливать за то, чей груз оно везёт. Санкционная борьба это условие размывает с одной стороны, зеркальный ответ — с другой. Торговое судно на глазах превращается в политический объект, а его фактическая принадлежность — в основание для досмотра и задержания.
Как только флаг перестаёт покрывать груз, а фактический бенефициар становится законной мишенью, рушится вся логика вооружённого нейтралитета 1780 года — та самая, на которую Россия исторически опиралась. Только теперь размывают её с обоих берегов, и каждый убеждён, что лишь отвечает на чужое беззаконие. Норма, которую все обходят по очереди, ссылаясь друг на друга, перестаёт быть нормой.
Проверить прочность этой конструкции может любой следующий эпизод. Пока противостояние остаётся преимущественно словесным: Smyrtos — исключение, а не система, крупных операций по высадке на суда с действующим флагом в международных водах никто не провёл, российские меры не вышли за пределы разведданных и заявленной готовности. Но инструмент уже собран, цели переписаны, а театр для них выбран заранее. Средства превратить право в арсенал есть у обеих сторон — это давно не вопрос. Вопрос в том, кто первым решит предъявить счёт к оплате: остановит танкер в Дуврском проливе или высадит досмотровую группу где-нибудь у Итурупа. И выдержит ли морское право этот первый абордаж — или после него от свободы морей останется одно слово в тексте Конвенции, на которое всё реже кто-то ссылается всерьёз.
Ярослав Мирский
Комментарии
Бородач
Заявление – это хорошо.
Хотелось бы увидеть ответные действия, а не слова.
ZovSailor
Весь цымес в том, что нужно бить первым, Фредди (кф"Бей первым, Фредди").
Поясню на реальной обстановке:
У РФ две крупных артерии экспорта нефти, нефтепродуктов, зерна, удобрений и др. грузов, грубо до 70-80% в зависимости от категории грузов – Черноморская, Балтийская акватории, частично Мурманск. Дальний Восток в этом плане уступает.
В случае точечных ответов РФ в северо-западных, южных акваториях враги могут перекрыть проливы (Балтийские, Черноморские, Средиземноморские) до момента, кто моргнёт первым.
Согласен с автором, что на ДВ за РФ сохраняется преимущество и союзник рядом в лице КНДР, дядюшка Си может служить рупором и озвучивать необходимость соблюдения международных Конвенций и норм международного морского права (ММП).
Поэтому, возвращаясь к началу поста, отвечать жёстко необходимо было с самого начала, когда наглосаксы стали прибегать к незаконным методам задержаний и пиратства судов.
Николай Малюгин
А что можно сделать, чтобы оградить наши (?) суда от притязаний? К каждому танкеру военное судно не приставишь. Остается космос. Так торговая война может перерасти во что то значительное. Когда останавливали наши рыболовецкие суда, в это еще какой то резон был. Не ту рыбу поймали. Тогда мы не пользовались теневым флотом. Все было свое. Трудно сказать, к чему это приведет. Но думаю, только внутренний рост поизводства уменьшит любые риски. Научиться внутри получать деньги из своего сырья.
DISNT
Вывод. Все суда должны быть под Российским флагом. И уродское понятие "теневой флот" исчезнет.
tsvetahaki
Ответы – чтобы их услышали – должны быть в течении недели и делами.
А не писанием сотен всяких бумаг, статеечек, разборов кто нас опять обманул, как нехорошие неправильно используют международное право и как мы когда-нибудь ответим и чем это грозит мировой морской логистике.
Skif32163216
Поспрашивал юристов, если кратко. В дискуссиях о судьбе международного морского права популярен тезис о наступившей симметрии произвола: дескать, если Запад обходит Конвенцию ООН по морскому праву в Ла-Манше, то Россия имеет полное право применить ту же методику у берегов Курильских островов. Конвенция в таком прочтении объявляется оружием обоюдного применения.
Однако за внешне логичным тезисом о зеркальных контрмерах скрывается фундаментальное смешение юридических механизмов и игнорирование военно-географических реалий Дальнего Востока.
Юридический механизм: административный трюк против силового перехвата
Ключевая ошибка сторонников зеркального ответа заключается в приравнивании двух принципиально разных процедур.
В случае с танкером Smyrtos в Ла-Манше британская сторона действовала по строгой, пусть и манипулятивной административной схеме:
Юрисдикция флага Камеруна под дипломатическим давлением исключила судно из своего реестра.
Судно юридически получило статус stateless, то есть безгосударственного.
Великобритания воспользовалась статьёй 110 UNCLOS, которая прямо разрешает досмотр судов, не имеющих национальности.
Британская сторона получила формальное основание для применения статьи 110: силовая операция началась после того, как судно лишилось правовой защиты флага. Правомерность всей предшествующей цепочки при этом остаётся предметом спора.
Чтобы Россия могла буквально повторить эту методику у Курил, ей потребовалось бы до высадки досмотровой группы заставить Панаму, Либерию или Маршалловы Острова отозвать флаг условного европейского контейнеровоза. Очевидно, что у нас нет сопоставимых административных рычагов давления на западные или офшорные реестры.
Главный юридический тупик заключается в другом: высадка российских морпехов на судно с действующим иностранным флагом у Итурупа не может автоматически обосновываться статьёй 110. Это был бы силовой перехват судна с действующей регистрацией, для которого нам пришлось бы искать уже иное правовое основание.
Кроме того, возникает парадокс юридической позиции: официально Москва заявляет, что у неё нет теневого флота, а танкеры под флагами третьего мира не имеют к РФ юридического отношения. Однако попытка трактовать задержание камерунского или габонского судна, от которого сам Камерун отказался, как посягательство на интересы России сама по себе не создаёт очевидного юридического основания для задержания.
Логистика 379 судов: против кого работает географический фактор?
Статистика прохода 379 судов под недружественными флагами через Курильские проливы выглядит внушительно только до тех пор, пока мы не зададимся вопросом, чей груз они везут и кто является его конечным получателем.
Глобальный торговый флот устроен так, что судно под британским или французским флагом у Курил может везти товары для Китая, Индии, Вьетнама или Южной Кореи. Задержание такого судна силами Тихоокеанского флота нанесёт прямой ущерб не Лондону или Парижу, а азиатским торговым партнёрам России. Для Пекина и Нью-Дели свобода судоходства является базовым экономическим приоритетом, и Москва не может без серьёзных последствий подставлять под удар логистику дружественных стран ради демонстрации силы Западу.
Географическая уязвимость Дальнего Востока
Идея превратить географию Курил в инструмент давления разбивается о карту Японского моря. Владивосток, Находка и порт Восточный являются ключевыми воротами российского экспорта на Востоке. Выход из них в Тихий океан лежит через узкие проливы Лаперуза, Сангарский и Корейский.
Если Россия начнёт останавливать суда у Курил по политическим мотивам, Япония и Южная Корея получат политический повод ужесточить контроль, портовые проверки, санкционные и страховые требования в отношении российского судоходства. Это не означает автоматического возникновения у них права досматривать российские суда в международных водах, но создаст именно тот прецедент, который мы сами не заинтересованы создавать.
Учитывая превосходство Японии, Южной Кореи и США в совокупных военно-морских и противолодочных возможностях региона, подобная эскалация способна быстро привести к росту страховых премий для торгового флота, следующего в российские порты, и существенно увеличить стоимость дальневосточной логистики.
Международное морское право не умерло и не превратилось в пустую декорацию. Сам факт того, что британские структуры вынуждены готовить юридические основания и работать через реестр Камеруна, вместо того чтобы просто арестовывать все танкеры подряд, показывает, что UNCLOS продолжает работать как сдерживающий барьер.
Попытка сконструировать концепцию курильского абордажного ответа привлекательна как риторический приём, но не даёт нам той юридической и стратегической симметрии, которую предполагает автор. У РФ нет сопоставимых административных рычагов для предварительного лишения иностранных судов флага, силовой перехват судна с действующей регистрацией потребует иного правового основания, а удар по иностранному судоходству у Курил может затронуть прежде всего азиатских торговых партнёров и собственные дальневосточные маршруты России. Морское право при этом остаётся ограничителем именно потому, что обеим сторонам приходится искать конкретное юридическое основание для силовых действий.
Попытка сломать эту рамку у своих берегов способна создать для российских торговых путей больше проблем, чем для оппонентов за тысячи миль.
faterdom
Биться с юристами Запада на юридическом поле – беспонтовая зона.
У них Дрейк – национальный герой. Потому что грабил проклятых испанцев.
Поэтому все законно и даже рыцарственно.
А что может остановить настоящего рыцаря? Бревно сброшенное ему на кастрюлю, камень из требуше, рубленые куски из тюфяка, болт из арбалета, наконец.
Но не укоры, что он, мол, неправ, погорячился, свернул не туда, и дерется не за правое дело. Летящее бревно убеждает быстрее и сильнее. А висящий на реях коллега-пират сильно повышает риск не сверкать орденом Бани при королевском дворе.
Я, к чему: опасаюсь я, что перечисление недружественных судов в АТР ляжет следующей славной страницей к списку адресов в Европе, где производится оружие для того, чтобы "убивать больше русских". Журналист Мартенс ведь не ошибся в своем вопросе – он плывет в единогласном мэйнстриме и даже спрямляет его без извилистостей и преамбул. Для них эта задача самоочевидна и "международно признана".
|
